Ольга Брюс

на землю и, на удивление резво для своих лет, засеменила в сторону жилой пристройки. Тамара начала дойку, прижавшись лбом к теплому боку коровы. Ритмичные струи молока ударили в дно ведра: «дзинь-дзинь, дзинь-дзинь». И тут тишину раннего утра разорвал крик. Бабка ворвалась в каморку, и оттуда сразу же понеслись её протяжные, визгливые вопли. Она кричала что-то Лильке. Но внезапно эти крики были перекрыты другим голосом. Это уже была сама Лилька. Её голос, обычно тихий и спокойный, сейчас был дерзким и неожиданно звонким! — Да пошла ты вместе со своим дедом! — орала Лиля так, что даже коровы в загоне притихли. — Ничего я делать не буду, пока мне не заплатите! Слышишь, карга старая? Тамара замерла. Она услышала звуки потасовки: грохот падающей табуретки, какая-то возня. От Лилии летели такие маты, которых Тамара от неё ни разу не слышала. Видимо, накопилось. Бабка визжала как ненормальная. Судя по звукам, она попыталась силой вытащить Лилию наружу. Но Лилька была моложе, крупнее и гораздо сильнее. — Руки убрала! — рявкнула Лиля. Раздался глухой удар и вскрик. Похоже, Лилия с силой оттолкнула старуху, и та, не удержав равновесия, кувыркнулась на пол. Наступила секундная тишина, прерываемая только тяжёлым дыханием Лили. Через мгновение баба Зина пулей вылетела из домика. Её платок съехал набок, лицо перекосилось от ярости и страха одновременно. Поняв, что физически она может проиграть этой крупной девке, бабка, не оборачиваясь, стремительно направилась в сторону дома – того самого, где жили они с дедом. Она шла за подкреплением. Она шла за кнутом. Тамара проводила её взглядом и прошептала, глядя на закрытую дверь их каморки: — Ох, Лилька... Что ж ты наделала, дура ты героическая... Теперь нам обеим несдобровать. Не прошло и минуты после того, как баба Зина скрылась в доме, как тяжелая дверь заскрипела, и на крыльце появился дед Онгар. Он выглядел как ожившее пугало из ночных кошмаров: старая, выцветшая тельняшка обтягивала жилистое тело, заправленная в широкие армейские штаны-галифе, а на ногах, несмотря на начинающуюся жару, были тяжёлые кирзовые сапоги. Дед не орал и не махал кулаками. Он спокойно подошёл к столбику, на котором висел хлыст – длинный, плетёный, со стёртой рукояткой, – сорвал его и решительно направился в сторону пристройки, где забаррикадировалась Лилия. Тамара, всё еще сжимая в руках ведро, похолодела. Ей хотелось крикнуть: «Лиля, беги! Делай ноги, он тебя убьёт!», но язык словно прирос к гортани. Дар речи пропал. Страх парализовал всё тело. Больше всего на свете Тамара сейчас боялась, что если она хоть звук издаст, то дед развернётся и она станет соучастницей этого бунта. В следующую минуту из пристройки полетели звуки, от которых Тамаре захотелось оглохнуть. Хлёсткие, сухие удары плети разрезали утренний воздух. А в промежутках между ударами – истошные крики Лилии. — Что вы делаете? Остановитесь! За что?! — кричала Лиля, и этот звонкий, дерзкий голос, который ещё пять минут назад требовал справедливости, теперь захлебывался слезами и болью. Тамара зажмурилась. Каждый удар она будто чувствовала собственной кожей. — Я больше не буду! — донеслось из сарая. — Я всё поняла! Пожалуйста, дедушка, не надо! Я пойду доить! Я всё сделаю! Баба Зина стояла чуть поодаль, сложив руки на животе. Она внимательно, почти методично поглядывала на этот процесс «воспитания». Тамара мельком взглянула на её лицо и вдруг, сквозь собственный ужас, увидела нечто странное. Бабка не злорадствовала. Она... боялась. Её губы дрожали, а глаза бегали. В тот момент Тамаре показалось, что старуха сама не раз и не два проходила через этот жуткий обряд. Она смотрела на дверь пристройки так, будто видела там себя – молодую, такую же бунтующую, которую когда-то давно этот же дед втаптывал в навозную жижу этой жизни. Дед Онгар вышел из пристройки только тогда, когда Лилия замолчала вовсе. Он даже не запыхался. Повесил хлыст обратно на столбик, поправил тельняшку и, не глядя на женщин, пошёл к дому. — Работать, — бросил он коротко. Весь этот бескон

Малая родина - 14 Рассвет над точкой всегда был одинаковым: грязно-серым, тяжёлым, и он пах застарелым навозом. В этой глухой бескрайней степи время, казалось, застыло. Тамара с трудом оторвала голову от засаленной подушки. Кости ломило так, будто по ней ночью проехался трактор. Она потянулась, задевая рукой грязную холодную стену. — Вставай, Лиля, — сиплым от утренней сырости голосом позвала она напарницу. — Вставай, родная, нам пора идти доить коров. Или ты хочешь, чтобы дед за нами сам пришёл? Не помнишь, чем это в прошлый раз закончилось? Лиля не шелохнулась. Она лежала, свернувшись калачиком под тонким одеялом. — Когда мы с тобой так умотались, что не смогли проснуться от их криков... — продолжала Тамара, натягивая дырявые носки. — Помнишь, как он орал тогда? Вставай, Лилька, от греха подальше. — Помню я всё, Тамарка. Всё помню, — внезапно ответила Лиля, но даже не пошевелилась. Голос её дрожал, и в нём Тамара услышала слёзы. — А ещё я помню, что мне домой пора. Тамара замерла с сапогом в руке. Она с немалым удивлением посмотрела на подругу. За все те месяцы, что они провели в этом месте, Лиля была самой тихой. Она безропотно сносила и крики бабы Зины, и тяжеленные вёдра, и бесконечную грязь. А тут – лежит, развалилась на своей лежанке, и взгляд в потолок. Говорит о доме… — Домой? — переспросила Тамара, нем веря своим ушам. — Ты о чём сейчас? — О том! — Лиля резко села, и её глаза гневно блеснули. — О том, что Баха, когда вёз меня сюда, обещал! Он мамой клялся, что в июне я к сынишке поеду. У него же первый класс скоро! Нам с ним к школе собираться надо, портфель покупать, карандаши... Пришло лето, Тома! Где этот Баха, чёрт возьми? Кто-нибудь приедет за мной? Тамара вздохнула и отвела взгляд. — А как ты поняла, что лето уже наступило? — тихо спросила она. — Может, сейчас май? Просто тёплый такой... май? Или ты дни считала? Я, например, сначала пыталась, а потом вообще сбилась. Всё превратилось в один бесконечный длинный день. Особенно зима тяжёлая была... казалось, она никогда не кончится. — Да брось ты, Томка! — выкрикнула Лиля, вскакивая на ноги. — Не считала я ничего. Вот только я ещё не совсем дура, чтобы май за июнь принять. Лето уже, Томка. Точно лето! И не едет за мной никто. И не приедет. Пропадём мы здесь, на этой точке, среди коров и навоза. Будем доить, пока руки не отсохнут, а потом нас просто прикопают за сараем, и никто не вспомнит! Хотела Тамара сказать своей напарнице наивной, что она давно это поняла. С первых же дней она осознала, что они здесь на рабских условиях. Никто им за этот чудовищный труд платить не собирался, и Баха, этот улыбчивый делец, давно продал их деду с бабкой как рабочую силу. Но сказать это вслух – значило убить в Лильке последнюю надежду. А без надежды здесь долго не живут. — Ладно тебе, бунтарка, — Тамара попыталась улыбнуться. — Идём коров доить! А не то баба Зина сейчас прибежит, причитать начнёт. А ещё хуже – дед со своим кнутом выйдет. Вот тогда точно мало не покажется! — А вот возьму и не пойду! — Лиля упрямо скрестила руки на груди. — Что они мне сделают? Не зарежут же?! Работать некому будет. Пусть сначала деньги мои отдадут, а я потом подумаю, работать мне дальше или нет. Я не скотина, Тамара! Я человек! Тамара не знала, что на это ответить. Она просто пожала плечами и вышла из каморки. Спорить было бесполезно – Лильку «заклинило». Тамара шагала по сараю. Огромные коровы с грустными глазами уже ждали, переминаясь с ноги на ногу. Баба Зина уже была там. Она стояла, опершись на палку, и зорко следила за входом. Увидев, что Тамара одна, бабка нахмурилась. Её выцветшие глаза недобро сузились. — Где вторая? Где Лейла? — прошамкала она, коверкая имя Лилии на свой манер. Тамара к этому времени понимала уже практически всё, что говорила бабка на своём языке. А там, где не знала слов, отлично понимала интонацию. — Там она, — Тамара неопределённо махнула рукой в сторону их хижины. Мол, сами разбирайтесь, я своё дело делаю. Баба Зина что-то прошипела сквозь беззубый рот, сплюнула